Друзья, мы открываем рубрику для публикации наших добрых, мудрых славянских сказок и историй. В современной литературе таких произведений крайне мало. Если вы заботитесь о духовном, моральном воспитании своих детей, то вам будет это интересно. Если у вас есть подобные материалы присылайте к нам. Мы с радостью опубликуем на нашей странице. Вместе мы сможем сделать больше.

Нашу первую публикацию мы хотим начать произведением замечательного современного писателя, художника Сергея Горового (Словен Гор) ссылка на его страничку https://www.proza.ru/avtor/oldryns.

Вы познакомитесь, или снова встретитесь, на страницах данного сказа, с героями и образами нашей славянской (ведической) традиции, где понятия добра, любви, чести не пустые слова, а основа нашей жизни, жизни нашего РОДА.

КУПАЛА  

В жизни с каждым, наверно, случались истории, о которых можно сказать, очень странные. Эта тоже из той категории. Так что слушайте,  но внимательно.

   Прошлым летом, где-то в  июне, я гостил у друзей в  Белоруссии. До отъезда за день, накануне, заблудился в лесном захолустье.
   В одиночестве, то ли от скуки, шел себе по лесной дороге, и куда-то несли меня ноги или ветер  был просто попутный. Вижу хутор, а там  народу! Удивился тому,  озадачен,  люди сходят с ума, не иначе, я  не видел такого сроду!  Всё как в сказке, где жили — были… На лугу хороводы водили. Столько жизни, веселья и смеха, всё раскрашено красками лета. Что одежды, прически… все – босы, всё в цветах — и наряды, и косы. 
    Поначалу я растерялся, но подумал немного и тоже остался; и забыл обо всем на свете, увлеченный действием этим. И пылало небо румянцем, и кружилось медленным танцем. На закате в реке купались, наготы своей не стесняясь. А девчонки веночки снимали, по течению вниз пускали. Добывали живой огонь, разводили большой костер и с разбега сквозь пламя прыгали, небеса осыпая искрами. Поджигали болван из соломы, а  потом по крутому склону вниз колеса в огне катили, в заповедном лесу бродили и искали в глуши с фонариком на рассвете цветущий папоротник. Чудеса! Словно люди с другой планеты. Там нежданно любовь свою встретил. Поутру с ней купались в росе, и не знал я,   привиделось  мне или это всё только приснилось.
— Объясни, что со мной приключилось?
Улыбнулась в ответ и коснулась рукой:
—  Это всё – волшебство! Это праздник такой.
В детстве с бабушкой в поле гуляли, на Купалу цветы собирали. Из цветов тех веночки плели, умывались росой до зари. Может, спросишь у тех, кто постарше, что за праздники были раньше. Если хочешь, я это устрою, с древним дедом тебя познакомлю. Он все знает, но он очень  старый и от всех своё имя скрывает,   но расскажет… и то, чего нет. Говорят, ему больше чем тысяча  лет!

   Чудеса! Так случилось,  планета-то вертится, так и я с этим старцем встретился.  Да… Живой колоритный дед и прожил уже, видимо,  долгий век.  Неподвижно сидел он и трубку курил, и молчал. Я не выдержал всё же и тихо спросил:  
   — Вот скажи мне, старик … Ты мудрый. Столько лет, что поверить трудно.
То, что в книгах? Где ложь, а где истина? Все живыми людьми ведь написано.  Всё когда-то и кем-то придумано, потому-то так и  запутано. Только все ли  звезды   сосчитаны, все страницы жизни прочитаны? Где та кладезь, в которой хранится чистота  наших древних Традиций? Я, к стыду своему,  знаю мало… Расскажи мне, старик, про Купалу.

    Улыбнулся старик загадочно, да ладонью погладил бороду.
  — Мной услышано,  было б сказано… Ту историю знаю смолоду, а случилась  давно,  стала древностью — седовласой, затерянной в вечности. Поросла травой  были–небыли, стала прахом того, чему верили, да забыли  в   наивной беспечности на просторах родного Отечества. Ну а верить тому, иль не верить?  То аршином уже не измерить. Расскажу, как есть, были б уши, ну а ты….  Своё сердце слушай.

   Когда Боги еще были юными и носились ветрами буйными у подножья   горы  Алатырь, в чреве Живы  родился Мир. Он явился  во славу Рода в колыбели земной Природы. Плоть от плоти  Отец и Сын. Мир стал Явью,  а Навью – Сны.   Род их Правию разделил. 
   Навь – рожденная Тьмой и Светом, бестелесная сущность эта, отраженная в зеркалах, стала образом Мира в снах.
   Дом, где Боги живут и жили, люди встарь называли  Ирий. Ну, а реки, леса, поля — это наша с тобой Земля. 
   То не нами придумано было — на ладони в узорах линий, если хочешь прочесть, открой, посмотри на свою ладонь. То, что здесь происходит с нами, это всё отражения Нави.
    Между Солнцем, что Свет Ярило, и Луной, что однажды скрыла его яркий небесный лик, как-то тайный   союз возник, так, что день превратился в ночь, и от тайного этого брака родилась у Ярило дочь. 

   Но, тернисты пути-дороги… Так однажды повздорили Боги и  небес повелитель Хор объявил всем, что Морок  вор, что ворует чужие Души и уносит в глухую Пустошь, завернув в  покрывало сна. Выпивает в них жизнь до дна, обрекая на гибель жертву.
   Мир отныне становится смертным!
   И разгневался бог Ярило, жаром огненным   опалил он Тьму, и в черный глухой  разлом, в  пропасть  между Добром и Злом, обезумев от страха, Морок в подземелье укрылся темном, обреченный там вечно жить.   Но поклялся он отомстить.
   И когда на земле была ночь,  он похитил у Солнца дочь. Чтоб никто на него не подумал, он подбросил младенца людям.

   Дочь  Ярило исчезла, пропала. Только это всего лишь начало той легенды, что люди забыли, хоть  века она пережила, став традицией, дивною сказкой под покровом ночи Купальской.   Праздник тот до сих пор отмечают, только правды, похоже,   не знают.    Время стерло,  многое скрыло…
    Так что  слушай, что дальше было.

   В том краю, где земля плодородна,  где чиста и привольна природа,  молоком  материнским вскормлены, огнищанами жили словены.   Были сердцем  чисты, что дети,  и такой же была их вера. Солнце славили, ветер северный, всё по совести, да с усердием. И к земле с уважением,  к лесу, а весною, в день равноденствия,  собирали березовый сок, запасаясь им на год впрок. Мед варили, вино из вереска.  Ублажали блинами  Велеса шумной Масленницей весной, чтоб   озера до края наполнил водой, чтоб пролились дожди на луга, чтоб богато родила земля, что бы рыба плыла на нерест, не скучал бородатый   Велес. А в долинах   паслись стада, и богатой была страда, что бы труд  дарил  не усталость, приносил утешенье и радость.
   Не богато жили, но в мире, хлеб сажали, детей растили,  и,  казалось, в родной стороне  так и будет из века в век.

   Но однажды, стрелою ранена, птица вещая пала замертво. И разлилась по небу Марена — боль людская багровым заревом. То примчалась голодной сворою рать чужая на земли словенов. И земля дрожит, да копыта бьют. Сеют смерть с разрухою меч и кнут. Тучей  грозной с болота Блудова  —  озверевшее  племя скудово.  Ни отцу пощады,  ни отроку — всё в утробу швыряют Мороку. Дым, да пепел,  тяжелый смог, ненасытен их Черный Бог.   Что волна налетела и схлынула над сожженной родной долиною. Лишь горит над землей закат. 
   Обреченно звучит набат.

   И собрались на Вече словены, опустили понуро  головы, в скорби тонут… Сидят, молчат, друг от друга скрывая взгляд.
   — Что же, — молвил один из них, да, закашлявшись, сразу сник, — надо думать, как дальше жить, чем мы  будем оброк платить. Эти скуды… Их слишком много. Прогневили мы чем-то Бога, отвернулся от нас Сварог, коль в долину пустил врагов.
  — Да, беда, — отвечал другой, — знать, задумано так судьбой. Или лютую примем смерть или надобно  потерпеть. 
  Тишина, словно едкий дым, всё вокруг стало вдруг чужим. Лишь  унылая трель свирели  воем ветра вползала  в щели, да трещали дрова в костре.
  — Дайте, словены, слово мне! — неожиданно детский голос. Кто поморщился, кто-то вздрогнул.
 —  Это  мальчик? Откуда ты? Кто, скажите, его пустил?
 —  Сам пришел!  Нам нельзя сдаваться,  мы должны с ними  насмерть драться! Там, на капищах сгнили требы. Нам как воздух нужны победы.
   Засмеялись:
 — Ты слишком дерзок. Среди взрослых тебе не место. Для начала смени свой тон, встань и выйди отсюда вон!
   Дверью хлопнув, вскочил и вышел. Больше парня никто не видел.

   Все быльем поросло,   прогнило. Обнищали деревни и нивы. Лишь вольготно темникам скудовым, обложили данью и ссудами. За душою – ни чести, ни совести, только блудом живут, да корыстью. Растлевают девушек, лапают, что товар   продают за плату их. А мздоимщики и менялы их увозят в  дальние страны.
   А мужчины  ярмо молча тащат, от зари до заката батрачат, проклиная годину трудную.   Времена были темные,  смутные. Так и сгинули б словены  в вечности, породнившись с безродною нечистью, да судьба, знать, иного желала… 
   Расскажу я тебе про Купалу.

   На околице в доме ведуньи,  рядом с лесом жила дева юная.  Красотою своею славилась, но, не радуясь, а печалясь ей. Хоть душою была она доброю, только люди ее сторонились:  слишком дерзкая, слишком гордая, а еще про нее говорили, что однажды вернулись охотники со своею добычей странною:  привезли медведицу мертвую, с нею – девочку годовалую, что в берлоге была ими найдена в чаще леса в глухой обители. Толи брошена, толь украдена, да неведомо кто родители. Приютила ребенка женщина, нелюдимая и бездетная, что прослыла в округе ведьмою. Вот она-то её и растила.
    Эту  девочку, как в купели,  та  в росе поутру купала. Хоть и тайно, да люди видели, этим именем и назвали.
   Повзрослела Купала, выросла. Стала статною красна девица, но дружила она, по-прежнему, только с  зверем лесным, да птицами. И не знала она, не ведала, что судьбою ей уготовано. Беззаботно мечтала,  верила, как наивны бывают смолоду.
   Но погоду меняет ненастье, так и здесь за напастью – напасти, и виною, увы, тому стал прохвост и  мошенник Скуд. Он в Купалу по уши влюбился, словно клещ в ее душу впился. Стоит  выйти ей  за порог –  тут как тут, караулит,  ждет. То за руки, за плечи хватает, всюду сплетни   о ней распускает. А однажды совсем взбеленился, в дом Купалы без стука вломился, говорит: 
   — С виду ты хоть и ладная, но живешь, словно голь перекатная.  В этом доме тебе не место, завтра станешь моей невестой.
   Не умом, а мошною хвалится, будто мерин беззубый скалится.
   Посмотрела Купала Скуду в глаза, а в глазах у того — одна пустота.
   — Никогда так не будет, поверь.  Вот порог,  — сказала она, — а вот это -дверь. 
   Указала ему на выход,  тот как будто её не слышит.
   — Берегись, Купала, я-то уйду, но тебе отомщу,  не останусь в долгу.  Не желаешь идти своей волей, я такое тебе устрою! Плетью вышибу  твою   спесь, будешь с рук моих землю  есть.     
    Дверью хлопнул и вышел стрелою вон. Прокатился следом по небу гром.

    Ночь прошла без сна, а покоя нет. Лишь забрезжил чуть за окном рассвет, побежала она за  околицу, полетела к солнышку горлицей. Зачерпнула в ладони  багряный свет:
 — Никого на свете мне ближе нет! Если  счастье свое никак не  найду, может надо искать в чужом краю?
    И упало  солнце  лучом у ног. По земле раскинулось сто дорог. Обернулась назад,  за её спиной заросла травой в отчий дом родной.    Так собралась в путь она поутру.
   — Чем со Скудом жить, лучше я умру, — и пошла вперед, не оглядываясь, хоть и сердце на части рвалось.

    Но не знала она,  не ведала, что беда увязалась следом. Скуд проклятый Купалу выследил, да дурное, видать, замыслил он. По кустам, да оврагам прячется, словно хвост за ней тенью тащится.  Затаил в душе  злобы жало. Погубить решил он Купалу.

    Ой,  степной ковыль, да  из края в край облака гонит ветер куда-то вдаль, а  душа  болит, сердце  мается, за рекой ли  той горизонт кончается?

   Шла полями она и,  срывая цветок, вместе с  радугой лентой  вплетала в венок, приговаривая: 
— Это  Зорька моя, это Варенька,  мой волшебный цветочек аленький,
это Солнышко мое рыжее.  Неужели тебя не увижу я? Где  ж вы милые, где, подруженьки? Надо мной облаками вы кружите. Разве то нам судьбой уготовано, чтоб цветами мы были сорваны? 
   И скользила печаль по щеке слезой, стали слёзы те на лугу росой.

   Тропка тонкая вдоль реки бежит. Знать бы, загодя, куда путь лежит.  Вот уж солнце за кручи клонится, мошкара  над рекой  разводится, а в осоке  Скуд раскорячился, что змея в  диких зарослях прячется.  Что-то шепчет мерзавец  двуличный,   заговорами Нежить кличет.
   Но Купала, того не ведая, по тропинке  спустилась к берегу. Подошла к реке, улыбнулась, бирюзы сонных вод  коснулась. А в воде закат отражается,  на ветру  облака  качаются,  да кувшинками желтые лилии  над рекою скользили синею.
  Ой, ты  дочь Световита Купала, по лугам с буйным ветром гуляла, то печалилась, а то грезила, что искала, скажи,  да не встретила.  И о чем, позабывшись,  мечтала? Столько ярких цветов собрала.

  Обернулась Купала лицом на восток, поклонилась,  сняла с головы венок, мягко на воду опустила, подтолкнув, по реке пустила. Подхватило течение, кружит.
   — Для тебя мой веночек, суженый. Всё  ждала я тебя, всё верила, так увидеть тебя хотела я. Вечер-Месяц,  Луна ворожея, стань в воде моим отражением. Пусть река мой веночек несет, а любимый найдет и спасет. Расскажи ему, светел Месяц, что ищу его, что бы встретить… а веночек себе забери и с собой в лунный дом унеси.
   Расплела  свои  девичьи косы, и  рассыпались золотом волосы, и  прохладою летний вечер обнимает её за плечи. Платье мягко к  ногам опустилось, в  сером сумраке дня растворилось. И не тело её, а Душа обнаженная в воду вошла.

   Облака плывут  по-над кручею, там, у берега Ива плакучая в  сонном мареве отражается, словно тень на ветру качается. А под ивой той в тихом омуте дно реки усыпано золотом и дрожит над ним и корячится, да от глаз людских Нежить прячется. То  — зверюга хитрая,  подлая, с ненасытною жадной  утробою. Столько девичьих душ  погубившая, в тихий омут их  заманившая блеском  золота, словно  приманкой. А укусит, становятся  мавками. То не руки —  колючая  водоросль, словно змеи, вплетаются в волосы. Не пускает, цепляется, тащит, свой единственный глаз таращит. Не помогут ни мольбы, ни слезы… Грязной  тиною станут  косы, лица бледные, тело  синее, чешуей покрыты рыбьею.  У злодея ж одна забота: кому Золото, кому  Зло то.
Те, кто ведают, те  сторонятся. В тихом омуте Нежить водится.

    Ой, купалась в реке  той Купала, звезды с неба в кувшинках искала,
а они, отражаясь в воде, светлячками светились на дне. А тем временем  Скуд, словно глупый пёс, взял  одежду украл и с собой унес, да, подглядывая, скрывается, притаился и дурью мается.  А  Купала подплыла к берегу  и увидела, что  одежды  нет её. Не выходит на берег, стесняется. Испугалась, в догадках теряется.
   Только вдруг забурлила вода за спиной, снизу вверх по реке  покатилась волной и из омута черного, мрачного, появилось чудовище страшное. Скуд увидел,  река, что вулкан бурлит,  весь от страха сжался, упал, дрожит. А Купала зовет,  просит помощи. В её волосы впилось чудовище. Тянет Нежить Купалу  в  омут и вот-вот  она и утонет.

   И такое в жизни случается — всё когда-то однажды кончается. Но не здесь, не сейчас;  в продолжение, надо сделать  одно отступление.  Знать пророчество  было исполнено. Расскажу   историю  Словена.

   Был рожден на земле в чистом  поле он, под звездой путеводною словенов, в колыбели пшеничных колосьев, под названием Бела Роса. Его имя Вестою дарено, так его и хранит предание. Никогда, никого не боялся, по земле вечно юной скитался. Был у эллинов   в сердце Эпира, поднимался к вершине Олимпа, у оракула в роще Додона, близ  Скодара бродил по болотам,  с вещей Чарой встречался у Древленов и учился отваге у Кельтов. И дарили могучие Норманны меч Асгарда славному воину, и спускался в пещеры Домицы, но всегда возвращался к Солнцу он. Ведь предсказано Словену было на Земле стать хранителем Мира.

   Но однажды чужая дорога  повернула к родному порогу. Ровно сто уже было пройдено. Так вернулся  Словен на Родину.  Но вернулся и не узнал… Столько грязи вокруг, столько зла,  да могилы повсюду брошены, густо сорной  травой поросшие. И долина,  как будто спит,  а в груди его -то душа болит непонятною ноющей раною, словно в сердце осой ужалено. Обхватил он руками голову, сделал вдох, и взорвало легкие. Отпустил и, в какой-то  миг,  боль его превратилась в крик. Словно гром в небесах прокатился, вороньем над землею взвился. И от крика того, да силы закачался небесный Ирий.

   По каким извилистым тропам  наши судьбы неведомо бродят? Только, видимо, так наметилось, чтоб Купала и  Словен встретились. Знать, связала Луна ворожея нитью Нави их отражения.

    Утомленный дорогой долгой, у  реки отдыхает Словен.  Труден  путь был, в пути  устал, там устроил себе привал. Солнце село уже за кручи, только вдруг, одинокий луч вспыхнул в небе и вниз метнулся, бирюзы сонных вод коснулся, взвился пламенем над водой и остался гореть свечой.
    Видит Словен,   течение вод по  реке той венок несет, а в цветах,  мотыльком порхая, золотистый огонь мерцает. Чертыхнулся,  вокруг оглянулся и рукою к венку потянулся. Но веночек никак не достать, задержался и движется вспять, да плывет супротив течения.  Что за невидаль? Наваждение?
   А в воде серебром сверкает чешуя то ли рыбьей стаи, то ли тело русалки девичье.  Нет, не может быть.  Померещилось.  А венок всё быстрее, почти летит, Словен, берегом, следом за ним бежит. Вдруг  река развернулась в водоворот. Слышен крик! Кто-то громко на помощь зовет! А вода бурлит,  обезумела. Словен прыгнул туда, не раздумывая.

    Ну, а Скуд?   Таращит, что пень, глаза. Обезумел Скуд, почернел от зла! Видит, Словен в борьбу вмешался, да от Нежити отбивается. 
   Достает  Скуд кремень и кресало, поджигает платье Купалы и волочит его, по степи  бежит, а сухой ковыль вслед за ним горит. И отрезан путь полосой огня, за спиной Купалы ревет река и, цепляясь за руки, плечи, тянет в омут Купалу Нежить. 
   А над степью бушует пламя. Словен вдруг подхватил   Купалу  и  они, вместе с ней вдвоем, что Жар-птица взлетели над тем огнем. Ну а Нежить за ними взвилась, да на землю не опустилось, а, визжа и корчась с раскрытым ртом, получила в  морду удар мечом. И к земле пылающей, что есть сил, Словен  дрянь  ту мерзкую пригвоздил. Расползлась она в стороны глиной и пожар в степи   погасила. Лишь горят угольки как свечи, а над ними сверкает меч. 

    Так Купала и Словен встретились,  обвенчавшись друг с другом в Вечности.  Под ногами  тлеет в золе огонь, а в груди пылает, горит Любовь. Так стояли бы  и молчали, и в глазах друг у друга читали все ответы на все вопросы, а над ними сверкали бы звезды, и  держались бы крепко за руки, так, что только бы смерть разжала их.
    Только вдруг показалось Словену, будто воск обжигает  ладонь  его. Посмотрел на руку Купалы — на запястье глубокая  рана и по ней алой змейкой струится кровь горячая, как водица. Видно тварь, когда в омут тащила,  её за руку укусила. А Купала лицом меняется, побледнела, стоит, качается. Только пальцы  устало разжала и на землю без чувств упала.

   Видел я!  Видел вещий Сон. Древний лес, деревья покрыты мхом 
и сквозь крону в густой листве пробивается лунный свет. Что-то шепчет, качаясь,  дубрава. Сонной негою стелется  Чара, и петляют в  лесной глуши лабиринты её души.
    А  еще я увидел Купалу, её тело в дымке тумана. На руках её Словен  несет и кудесницу леса зовет. Встрепенулся,  волнуется   Бор, чей ночной потревожили  сон, и в сплетенье корней деревьев заворочались спящие  Древлены. Ветер в кронах листвой шелестит: ты зачем меня разбудил?
   — Ты прости, твой нарушил покой, но любовь обернулась бедой! Стала тяжестью, болью в груди. Чара вещая,  помоги!
   Листья падали и кружились, под ногами дорожкой   стелились, а потом  невесомой метелью, вверх взлетели  и полетели. И шептал ему Лес ночной еле слышно: иди за мной.
   Словен следом бежит, догоняет, а тропинка кружит,  петляет. Расступились деревья могучие, и открылся средь леса дремучего вкруг поляны шатер   диковинный. Опускается Чара к  Словену, тихо шепчет ему: не грусти, ты любовь свою отпусти.
   И глаза ему сном закрыла, а Купалу в  траву  уложила. И над нею прядью тумана тайной вязью узор вышивала. И звездой  изумрудною яркою над Купалой раскрылся папоротник, и  разлился по  лесу силой, а она, как цветок ожила и, оставив земное тело, в небеса белой птицей взлетела. Полетела над степью росной, и срывала Купала звезды, да  на землю с небес роняла, но не гасли они – сияли, в буйных травах, в цветах купаясь, жемчугами переливаясь. И ликует Душа, любуется, как бескрайняя  степь волнуется, как качается волнами рожь. Звездопад превратился в дождь. Вот уже горизонт кончается, то не степь внизу — океан качается. Звезды сверху, а снизу Росы, между ними  —  парящий остров в обрамлении желтых лилий. Вожделенный  небесный Ирий.

   Ближе, ближе летящий остров! Небо надвое раскололось, и в бездонный  разлом небес хлынул яркий янтарный свет. А над островом – синева. Машет крыльями птица Сва*, улыбаясь, её встречает, к свету Ирия  провожает над долинами сонных рек. там, где время теряет бег и уже никуда не спешит, а в объятиях Мары* спит,   в томной  неге вечного сна, где покой обретает душа.
   Только Сва птица кружится рядом: нет, Купала, тебе еще рано. И  они, словно два мотылька, полетели сквозь облака, и, взлетая все выше и выше, воспарили над самою крышей, где, открытый семи ветрам, возвышается дивный Храм, а под  куполом янтаря там вселенная  Ра сия.  Своды   вышние Нави Града на плечах своих держат Анты, а у входа в небесный Храм на пороге стоит Триглав.  Птица Сва рядом с ним опустилась, а Купала вновь  превратилась в деву юную и прекрасную, облаченную в платье атласное.  Расступились  пред нею огни, и сказал ей Триглав:  входи!
   И вошла в дивный Храм Купала, где под сводами тронного зала всё течет, непрерывно меняясь, в мириадах зеркал  отражаясь. И смотрела она с удивлением на бесчисленный сонм Отражений.  То ли грезится ей, то ли снится, вот она над людьми Царица, вся  в шелках, в драгоценных камнях. Затерялась в  других мирах, словно стерлись, исчезли границы, в небе синем —  железные птицы, города и дороги в огнях, крыши дивных дворцов в облаках. Всё летает,  куда-то стремится, невозможно остановиться,  круговертью несущихся мыслей всех её не рожденных жизней. И уже не нужны слова, кругом кружится голова,  нервным током в другой октаве  в зеркалах Отражений Нави.

  —  Кто ты, дева? И если ты  смертна, как попала ты в это место? В Безвременье еще  никогда не ступала людская нога. Коль  находишься в этих чертогах, по рожденью  должна быть Богом!  

    Голос низкий из ниоткуда, он органным аккордом  всюду! И  пылающий золотом лик, ослепляя, над ней возник. Вихрем буйным сверкающих искр закружился, падая вниз. И в обличье людском Ярило свою сущность пред ней  явило.
    Преклонила Купала колени.
   — Я не знаю, кто по рожденью. Звери, наверное, знают и птицы, в темной берлоге у медведицы, я появилась однажды на свет. Кто я такая?  Не знаю ответ.

   Внезапно развеялись сны вещей Чары, с первыми робкими солнца лучами и  прояснилась небес бирюза. Сонно Купала раскрыла глаза,  и в бездне небес утонула. Полною грудью вздохнула, вспомнить, пытаясь, дивный свой сон. Только внезапно забыв обо всём, к Словену повернулась, и ото сна очнулась.   Руками его обвила, прижавшись к нему с той силой, что дарит  душе любовь. Они были вместе вновь.  И больше не выпускала,   ласкала и целовала, а небо над ними пылало  божественною зарей. 
   Не будем же им судьёй.  
   Забыли они беспечно, что счастье, увы,  не вечно. Из грубой мужской рубахи они смастерили платье,  цветами его украсили.  Чудовище лупоглазое, вспомнили вдруг, смеясь.  И в этот момент поклялись, что никогда не расстанутся, чтоб там впереди не сталось, на радости не скупясь. Как дети они резвились, по лесу гонялись, кружились и день был чудесным, долгим, пока по лесной дороге не повернули к дому,  к вечеру воротясь.  
   Тревожно Купале, чем ближе…
   Нет дома  —  одно пепелище. Где выросла с колыбели, там угли горячие тлеют, да   дым на ветру качается.   Скуд рядом стоит, ухмыляется.
  — Так вышло…красиво горит. Напомнить, что я говорил? Но я на тебя не в обиде. Никто ничего не видел.
    Прищурился Словен. 
  — Ты погляди! Не ты, аки заяц, скакал по степи?  Как бы ошибки не вышло,  а ну подойди поближе.
    Попятился Скуд краем улицы, тихонечко так,  ссутулился.
    —  Эй!  Руки свои покажи.
    —  Попробуй еще докажи!
    —  Ты ждешь справедливый  суд?
   Взял Словен здоровый   прут,  и врезал мерзавцу  пониже спины.   Тот скуксился враз, прикусив язык.  Вдогонку добавил еще у врат  крепко ногой под зад.  Скуд взвизгнул свиньей от  боли, вприпрыжку умчавшись в поле.
    Тут  бабы-то набежали, да  в голос запричитали.
   — Ой, что же ты, змей, наделал! —  от крика аж покраснели. Зашлись,  что ни вопль, то стоны — похоже орут вороны.
    — Пускай он нам в душу гадит,  но за  работу платит, хоть мало, но эти крохи нам не дают подохнуть.
   Сгрудились, глазами сверлят, Купала стоит — не верит. Кто тянет её за платье. Тут Словен взорвался:
    — Хватит!!! Вы разум совсем потеряли? Когда вы такими стали? Опомнитесь, кто мы и где? Живем на родной земле, которую Боги нам дали.  Её сотни лет пахали, а эти…  пришли, отняли.  
   Остыли, притихли люди.
    — Нас время потом рассудит, но скудову эту рать  с земли нашей надо гнать. 

   Собралось в тот вечер Вече. Угрюмые держат речи,   и молвил один из них:  
   — Нас мало,  как ни крути.  И если мы вступим  в битву, наверное,  все погибнем.
   Другой согласился с ним:  что делать, у нас  нет сил.

    Словен слушал довольно долго, только видит, что все без толку.  Вышел в круг, и по центру стал и из ножен  свой меч достал.
   —  Сто дорог мною было пройдено, я вернулся обратно на Родину. Здесь мой дом, и земля, и природа, здесь веками селились от Рода. Много видел я разных народов, много крови пролил в походах.  Знаю я,  сколь жестоки вороги, ненасытна утроба Морока,  и они до тех пор они будут нас гнобить, пока мы не устанем жить.   Хватит между собою ругаться, ну негоже нам скудов бояться. И не должен проклятый Скуд на земле вершить нашей правый Суд. Если сунутся, мы  ответим!  Мы их,  словены, с честью встретим!    

  — Извини, что тебя прерываю, есть вопрос:  вот откуда ты знаешь, что, когда и кому говорилось? Где, в каких Письменах сохранилось? Ты не можешь этого знать, можешь только об этом гадать.

   — Так и есть, но на то и Сказание, слов, конечно, не помнит предание, и о чем они говорили —  важно то, как тогда они жили. Важно то, что сумели понять, что свободу свою надо им защищать. А слова? В подтвержденье  истории, посмотри на родные просторы. Сосчитай-ка все вехи и метки, что б понять, что оставили предки. Здесь, на этой земле наши корни, древо Рода полито кровью. Что посеяно было в  древности, нам взрастить предстоит для верности. Следом — новое поколение, что оставим мы им в  наследие?!!  Пустошь, бедность  и вечный страх? Что посеем мы в их умах?
   Потому-то у нас и украли память добрую о Купале, но жива все еще Традиция. Нам к истокам бы возвратиться, что бы чтили свои святыни, тех, чьё притчею стало имя, и кто с доблестью век свой  прожил, и  о ком мы былины сложим, а потом, как Завет,  примером сохраним в своем сердце верой. По  делам нашим будет спрос…  
  Я ответил на твой вопрос?  
    —  Да, звучит всё конечно красиво, только мне не понятно где жил он, если дом у Купалы сгорел, ну, а тот своего не имел. 
   —  Из своих заморских походов он вернулся с хорошим приходом, — чуть лукаво заметил старик, — уж поверь мне, нашёл, где жить. Не в хлеву знать тогда  поселился,  да с Купалою обручился.   
     Если Словену судьбы вверили, значит, люди ему поверили.  Вот такой этот будет Сказ…   Так что слушай о том рассказ.

    Ночь с небес опустилась в долину. Тускло в окнах горят лучины. Только Словен еще не спит, он  окрестности сторожит.  Рядом Тит и скорняжник Фрол, вышли парни в ночной дозор. Чует, Словен, что будет лихо, как-то стало вдруг слишком тихо.  
    Так и есть, слышен конский топот, храп коней, приглушенный шепот. Скуд, отравленный ядом мести,  все ж вернулся с отрядом бестий. Вспыхнул факел – один, второй, полетели над головой.  Занялась  крыша дома с рёвом,  загорелась другая кровля.
  — Что б те!  — Словен побагровел,  — Быстро парни, седлай коней! 
И помчался, стегая плетью, обгоняя попутный ветер. Вихрем в гущу врагов   ворвался,   смачно,   как говорят,   дорвался ,  так, что каждому  второму  перепало, будь здорово.   
   Люди споро пожар потушили,  тех злодеев поймали, скрутили, привязали с позором к столбу, перепачкав их всех в золу. 
  — Что ж тебе так, болезный, неймется?
  Скуд спиною к подельникам  жмется, да от Словена прячет лицо.   
  —  Вижу, шкура твоя  с гнильцой.  Я те, друже, вот что скажу:  встречу снова –  не так накажу.
    Всё оружие, сбрую забрали, а бандитов с позором прогнали, усадив нагишом на коней, да вдогонку им дали плетей.

    Так людская молва, да слухи полетели по всей округе, отовсюду  со всех  земель ходоки к ним стучатся в дверь.  Кто-то с жалобой, кто-то  с просьбой, кто-то с горькой своей  обидой, и искали все эти люди покровительства и  защиты.  
   Но чем громче те пересуды, тем свирепствуют больше  скуды. Обнаглели, ломая грубо, и дерут с них  теперь три шкуры. 
   Но спокоен как прежде   Словен, не из той  он породы скроен. Из мужчин, что покрепче жилы,    собирает себе  дружину.  
   Дело ратное – то наука!     Меч держать,   управляться с луком, попадая стрелою в цель,  и галопом  скакать в седле.   С каждым часом они сильнее, дело слаженнее, дружнее.   
   Да сороки  раздули слухи, переврали,  да так, что скуды   всполошились   уже всерьез.   А разведчик свой весть принес, что собрали те скуды силы, приближаясь к родной долине.   

   И построил дружину Словен и напутственно  слово молвил:
  —  Вспоминаю те дни  далекие, когда был я еще ребенком. Обратился тогда я с просьбою, нет, потребовал я  у воинов, что бы те не склонили головы, что бы требы несли на капища,  что бы  гнали с земли нашей ворога,  но тогда не хватило  храбрости. Столько лет нами было потеряно, сколько  слез нами было пролито, но теперь, поднимаясь с колен, мы поднимем и наши головы. 
   Зажигайте костры, их  пламя,  то  Сварога живое знамя,   и клинки наточите остро, пусть над нами сияют звезды. Коль под  ними мы рождены, значит, будем  гореть и жить!

   Ночь черна над родною долиною. Все живое как будто сгинуло. Гулко стонет земля под копытами, что петляет  дорогой разбитою, то, гонимое  злобою лютою приближается воинство скудово. 
   Хрипло по небу гром прокатился, следом  всполохи да зарницы. И смыкается обручем тьма, поглощая тревогой…    Война!

   Только что это? Яркие искры в поднебесье взлетают как птицы. Разгорается ярче пламя, там, в низине, костер пылает, озаряя родной простор. Слышен скудам далекий хор. Комом в горле зашлись от спеси: смерть пришла, а встречают песней!  
  И  они, словно тот потоп, понеслись  долиной уже в  галоп. И занесен вверх боевой топор. Скуды близко.  Ярко горит огонь, а вокруг стоит, охраняя Род, да плечом к плечу, да один народ.
   С криком,  с гиканьями и воплями,  окружили по кругу словенов. Крутят пальцами, что попало, видно, воинов слишком мало. Рядом с  Словеном подлый Скуд:
    — Что, безумец, ты тоже  тут? Надо было бегом бежать, а не глупой башкой своей рисковать. Козьи ясли возле параши я твоей головою украшу.
   И зашлись, загибаясь от смеха, всё куражатся, вот  потеха. Только ропот нарушил их строй, слышен крик, кто-то машет рукой. Там, вверху, на вершине холма загорелись соломы стога и   стекают по круче  мглой. Вертит Скуд  то туда, то сюда головой, а  по кругу над ними пылают костры и они уже сами окружены. А потом… Этот вопль, этот дикий зов, что оставил в ушах  острой стали  звон. И катились сверху, летели, падали в них  колёса, объятые пламенем.
   Кони, люди,  словно взбесились, всё смешалось, кучею сбилось. И неслись вниз по склонам огненным, словно смерч, отовсюду словены. И волною разящей стали без пощады врагов  встречали.
   А когда черный дым рассеялся, вся  долина мертвыми сеяна. И в багровом рассвете видно, всё вокруг алой кровью залито, да разносятся хриплые стоны, да над полем  кружат вороны.   
   Скуд же подлый,  исчез   бесследно. 
   Словен вскинул свой меч.   
 — Победа! 

   Так вернулись они назад усталые, все израненные и грязные, только люди вокруг встречали их ликованием громким,  праздником,  с тою радостью позабытою, когда верится только в лучшее, когда утро, росой умытое, трелью вешнею сладкозвучное.
   Всё уже позади, как тогда казалось им, но война между Светом и Тьмой 
начиналась лишь.

   Глушь бывает темнее ночи,  вкруг трясины опасной,  гиблой,  где не видно ни зги,  лишь кочки  мхом и бурой травой  покрыты,  да грибы ядовитые  в  мгле зловонной, что туманом холодным во тьме повисла, липким слоем противной  слизи в  прокаженном гнилом болоте,  там, где нет ни людей, ни крова, где вообще ничего живого, обитает там, в затхлых  водах  околотница*  Чернобога*.  Ведьма  древняя,  матерь скудова, а болото то называют Блудово*.
    Раз в году, когда Осень бродит и с деревьев листву срывает,  и когда всё живое в природе до весны мертвым сном засыпает,  на болоте в дурную погоду, дождь промозглый,  слякоть сырую, открываются   тайные ходы,  и в безлунную  ночь глухую выползает  по козьим тропам из  трясины  гнилой  старуха.  Следом, из-под коряг в запрудах, из расщелин,  сложившись вдвое, да с одною рукой и ногою, появляются Дивьи* люди  —  полулюди с одним лишь глазом,  омерзительные до жути.
   В эту ночь колдовские  чары  обладают  великой силой  и все те, кто об этом знают, сторонятся камней могильных, где на сход приползает нечисть, под покровом осенней стужи, где гуляет один лишь ветер и пожухлые листья кружат. 
   В этот раз, облаченного в луду, опьянённого злобою лютой, жажда  счеты свести со Словеном привела  на болото   Скуда.  Он стоял у гнилого Лога, погруженный в смурные думы, когда вдруг, не понять откуда, окружили его Дивьи люди.  Плащ-накидку с него сорвали, обнажив посиневшие руки и, вцепившись в него зубами, потащили к костлявой  старухе. Еще миг  и они б разорвали,  растерзав его бренное тело,  но старуха его узнала, заорала остервенело,  разогнала тупую свору  и, коснувшись его  косою, провела острием по шее,  облизнувшись, при виде крови. 
    —  Я узнала тебя, отродье, —  Смердь костлявая прохрипела, — коль сюда приволок ты ноги, то причина должна  быть веской.
    — Это так! – вне себя от страха,  не владея  самим собою,  Скуд  на нос натянул рубаху, задыхаясь от жуткой вони.  А потом рассказал про смуту, то, сбиваясь, то в гневе путанно,  что прогнали их отовсюду,  опозорили племя скудово, что житья больше нет  от словенов,  извести бы их надо под корень всех, да отдать на съеденье Мороку для жестоких его утех. 
    Смердь  взмахнула косою  резко — капля крови стекает по лезвию, задрожала, скатилась, упала вниз  в  лужу черную с тихим всплеском. Долго вглядывалась в глубь она  в эти мутные отражения, изучая, пытаясь понять тайных знаков предназначение.
     И, увидев Купалу, сказала она:  
   — Победить их мечом не получится,  но  они уязвимы,  я поняла,  и придумала кое-что лучше.   Они силу свою черпают в любви, эта связь для них слишком прочная.  Так разрушим её, другой заменив, мы найдем им другой источник. Пусть не сразу, может,  пройдут года, только мы их сведем в могилу, — прохрипела с оскалом гнилая карга, —  мы отнимем у них их Силу.

   Чан огромный, под ним огонь вихрем кружится, ветер дует, а старуха Смердь с костяной ногой  упоенно над ним колдует. Дивьи люди  валят сосновый лес, словно порох пылает хвоя, черный дым вздымается до небес, свое зелье  она готовит.
   — Люди жалкие  ценят хлеб, так  зерно и возьмем из злаков, —  и добавила в это зелье Смердь, что б оно забродило, сахар.  Дивьи твари во всем помогают ей,  притащили кубло ядовитых змей, у одной из них вырвала жало, остальных швырнула в отраву. Протянула Скуду змеиный зуб, источающий капли яда.
   — Ты вонзишь это жало в грудь, той, кого называют Купала. 
    Зачерпнула ядреный напиток в  ковш, пригубила на вкус, срыгнула, а потом сей зловонный морс  Скуду  подлому протянула.
   — Пей,- сказала ему она.
   Побледнев, Скуд проблеял: «не буду», но когда у горла его появилась коса, сделал жадный глоток, паскуда. Закружилась у Скуда вдруг  голова, страх исчез, и случилось чудо — воротились, будто бы, времена, когда был молодым и буйным.   
   — Это зелье не яд, их оно не убьет, — прошептала дрянная старуха, — но оно превратит их в дурной народ и отнимет у них  силу духа. 
   Во все уши слушай,  чему учу,  скажешь, будто лекарство от хвори, будто лекарь ты, но  лекарство то  окаянных  лишит их воли. А потом, когда потеряют стыд, потеряют они и совесть, и из них можно будет веревки вить, вот оно-то их и угробит.  В   каждом будет сидеть  змея, отравляя их разум ядом, а в змее той злобной  укроюсь я и  всегда буду с ними рядом.   В их умах посеем другое зерно, не жалея на это злато — между ними  рознь, клевету и зло, и натравим  их брат на брата.  
   Коль убьешь Купалу – умрет любовь.  Устраняя эту преграду, мы отравим ядом чужую кровь, пока кровь та не станет ядом. 

   Засмеялась старуха беззубым ртом.   Дивьи твари в ночи завыли   и   наполнился смрадом отвратным  Лог, когда Смердь свои крылья раскрыла,  и   взлетела вверх высоко над землей, там, где тучей кружились химеры.  В страхе люди бежали,  услышав тот  вой,  закрывая окна и  двери.  

    Между тем, в далекой родной стороне Словен новый свой дом отстроил,  и в долине Ра, по Дунай реке появились селенья словен.  И не ведая в сердце иных преград,  стал страною той править Словен.  Князем славным взошел на трон, сделав Град свой столицей вольной. 

   Но пока те строили города,  Скуд в доверие к людям втерся, то наушничал он, то лгал, обольщая своим притворством,  да все  зельем своим поил, получая за это злато,  на веселье, праздники приходил, со своею хмельной усладой.   Простодушный народ кутил, в кураже пропивая  душу, а детей в утробе зеленый змий,  обвивая дурманом, душит.  
   И свои – не свои,   и родня – не родня,  стали будто друг другу чужие. 
Так сложилось потом, что и не было дня, когда б зелье они не пили.
   И пришел однажды тот черный день.   Всполошилось лихое племя.  Принесла летучая мышь им весть, что пришло, наконец, их время. 

   Праздник Сварги в народе в то время был, князь гостей привечал в палатах, заливался смехом, играл,  шутил, и ломились столы от яства.  Вдруг к нему подвели посла из другого как будто царства,  не узнал в нем Словен того наглеца,  чье лицо закрывала маска.  
   — С уважением, Словен, прими наш дар, — тот сказал, обращаясь к князю, — мой правитель тебе прислал!  Кир* из лучших его запасов.
    И рукой махнул, так, что в сей же час появились вокруг полуднИцы*, и у каждой в руках был большой бокал, из которого тот мог напиться. Пригубил и Словен сей крепкий вар, удивляясь дурному вкусу, ощущая внутри такой пожар, что пришлось закусить капустой.  Только враз его в голову хмель сразил, развезло еще до заката, и его, и гостей, да и всех кто был в этот вечер в его палатах.   И веселье то превратилось в срач,  кто хохочет, кому-то горько, глотки рвут, слышен чей-то плач, оскорбляют,   вступают в разборки.  Слово за слово, грубый мат, разошлись не на шутку —  сварка,   разбежались в стороны, стали в  ряд, начался мордобой и свалка. 
    И Купала, услышав тот странный шум, из светлицы  в палаты вбежала и, увидев то, что творилось тут, потрясение испытала.   Муж её, да поймав кураж,   от души кулаками машет, словно бык разъяренный вошедший в раж,  в пьяном гневе суров и  страшен.                
   Тихо сзади подкрался Скуд, так что б та его не узнала, и Купале с силой вонзил он в грудь  окропленное ядом жало.

  — Ой, ты милый далёко…на берегу, я доплыть до тебя никак не могу,   то ли  в небо лечу я острой стрелой, то ли в омут я падаю головой. Ты не слышишь любимый,  ты мой родной,  мне бы  птицею следом  лететь за тобой. Я не плачу, любимый,  и я не кричу, лишь  прижаться к тебе на прощанье хочу. Стынут рученьки, холодно, что же за боль,   небо хмурое кружится над головой, птицей раненой,  да на лету, долететь до тебя я уже не могу. 

    Но не видит никто в пьяной драке.  Вихрем буйным вращается Сварга, всё сметая вокруг на пути, и виновных  уже не найти.  А потом повалились устало, кто на стол, кто под стол,  где попало, и стоял до утра жуткий храп, да тяжелым туманом  стелился смрад. 
   Скуд же вытащил  нож, подлюка,  и  вложил его Словену в руку, а с пропитанным кровью жалом из палат поскорее сбежал он.

   А потом наступило утро, кто-то спит все еще беспробудно, только   Словен продрал  глаза, видит,  рядом лежит жена.  Всё болит, голова трещит,  а Купала будто бы крепко спит, и не двигается, и не дышит, только волосы ветер колышет.   
   Прокатилась по телу нервная дрожь, поднял руку к лицу, а в руке той нож. 

    Ой, тяжелой была та потеря.
   — Бог мой праведный, что я наделал?   
Так, что рухнуло всё в одночасье.  Пережить невозможно несчастье не утратив рассудок,  с ума не сойти.  Словно Словен ослеп, шёл, не видя пути, прижимая к груди  Купалу. 
   Племя ж скудово ликовало.  

   В сердце ранен,  душою болен, жить не мог  с этой болью  Словен. Приказал он поставить плаху,  повелел  палача позвать  он,  что б палач тот убийцу Купалы, принародно потом обезглавил.  Сам себе и судья и топор,  вынес Словен смертный себе приговор.
    Перед тем  пожелал проститься,  с той, кого он  любил больше жизни.   И пришел на знакомый берег, где впервые Купалу встретил, положил её  тело на плот. За спиной в отдаленье толпится народ,  тихо  плачут, нет ветра, нет звука. Натянул тетиву от лука.   А река  подхватила  послушно течением, унося   плот с Купалой  в забвение.  Взмыла в небо стрела подожженная.
    Вдруг в стрелу ту  шарахнула   молния, яркой  вспышкой  сорвавшись с небес, и стрела разлетелась вдребезги, и встряхнуло долину от грома.  Ветер буйный сорвал солому, разметавши с окрестных  крыш. Плот взлетел и унесся ввысь,  так что в небе  над головой, загорелся уже   звездой.  И в смятении люди  слышат, как земля под ногами  дышит, как она мелкой дрожью  дрожит, камни прыгают, и кружит  облаков налетевших  Сварга*, открывая врата Семаргла*.   

    Плот — зеркальное  отражение, он качается в Безвременье в окружении тысяч звезд, словно хрупкий прозрачный  мост.  Приподнялась Купала, встала, в изумлении изучая,  плот,  сплетенный из нитей света.  Прикоснулась ладонью к  небу, провела,  и  остался след пролетевших над ней комет.  
    Ближе к краю, взглянула  вниз — плот над черною тьмой завис, а она, наклонившись над нею, увидала свое отражение.  Погрузила в него ладонь, вдруг подумав, что это сон, оттолкнулась, и всё поплыло, а пространство вокруг ожило. 
    Завертелись  вокруг огни – беззаботные яркие дни.  Её юность, друзья по соседству, промелькнуло стремительно детство.  Вот резвится она у реки, дождь весенний, березы,  грибы, люди, птицы, алые маки, колыбель  висит в полумраке.  Мягкий сумрак берлоги медвежьей, лес огромный, мохнатые ели…. Словно всё это с ней уже было, всё, о чем она позабыла.
   Оттолкнулась Купала сильнее. 
    —  Ты неси меня плот быстрее.
  И тогда появились картины, от которых сердце заныло. 

    Монолитные  стены базальта,  мрачно вздыбились сталагмиты,  и откуда-то сверху стекает сера желтая, ядовитая.  А внутри океан клокочет разъяренной кипящей магмы и хрипят,  жернова ворочая  в Подземелье слепые Наги*.  Морок  древний, покрытый пеплом… Смердь, что держит малютку за ногу…

  —  Ты неси меня плот быстрее, да прибейся  скорее к берегу!

   Вдруг растворилась Купала в эфире, стала прозрачным неоновым светом, свечением неба  в  подлунном мире,  облаком ультра…фиолета.
   Тенью Луна своей Солнце закрыла,  а на Земле наступило затмение.
Вечная спутница этого мира шлейфом созвездий вплыла в Безвременье.
В  той мизансцене вечного спора, в  жестком  сплетении света и теней, где перспектива   в ткани декора,  тонет в  потоке других измерений.

   В Нави все Боги и люди реальны — мысль создает там свой собственный Образ. Солнце – энергии колоссальной, оно, в представлении древних – Колосс.   То, что мы все называем жизнью – это всего лишь одна крупица, его безграничной, великой силы,  что заставляет в груди сердце биться. Люди об этом издревле знают, вот почему его почитают.  

   Купала увидела солнце Ярило в образе   крепкого рыжего  мужа,  чье простодушие удивило, но одержимость внушала ужас.  С ним рядом стояла, тиха и скромна, в лучах отраженного  света Луна,  иной красоты утонченной печали, прекрасна как сны, что ее окружали.
   Смотрели они изучающим  взглядом на ту, что пред ними нежданно явилась,  пока не узнали   и в сердце отрадой,  светлой волною она растворилась. Вспомнили ту, что они потеряли, рожденную в страстном союзе Богов, ту, что однажды у них украли, и чье воплощение в Нави –  Любовь. 

    Но только внезапно пришло озарение,  солнцу Яриле правда открылась:   Морок – предатель,   её похищение… В миг его гневом  лицо исказилось.
    Долго, казалось что вечность, словно,  замерло время,  остановилось. Планету встряхнуло, камни крошились, ветры летели неудержимо. Всё вдруг смешалось, день-ночь поменялись.  В жерле вулкана  кипящая лава,   небо пылало, тьма отступала, выплеснув воды из океана.  Рёв Подземелья, гром и обвалы, тысячи молний, рушились горы, ярость, казалось,  предела не знала, так что молил о пощаде Морок.   Еще  бы мгновенье и Мир был разрушен.  Испепелил бы свое творенье, тот, кто не ведал прощения  в гневе,  как наказание за  преступленье. 
    Но только Купала остановила,  в  бурю ворвавшись лентою алой, цепью скрутила, руки связала,  мольбой вдохновенною гнев  остудила. 
   — Остановись! Умоляю, не надо! В чем провинились звери и люди?  Разве в том мире страдания мало? Гнев и жестокость — плохие судьи. 
   — Несовершенство, предательство, подлость — это исправить уже невозможно. Мир извращенный я должен разрушить, мир совершенный я должен построить.
    Луна охладила пыл ярого мужа, коснувшись руки его нежной вуалью.
  —  Ты успокойся, друг мой, послушай, слова наши, мысли материальны.  В несовершенстве кроется тайна, в жадном стремленье приблизиться к Богу видно движение, и не случайно смертные выбрали  эту  дорогу. Опустошение, горечь утраты, всё это нужно чем-то заполнить. Даже на  троне или  распятье, предназначение важно исполнить.
   В тайном союзе антагонизмов, в непримиримости антитезы, в движущей силе всех организмов,  даже когда они из железа.    Вот что такое несовершенство. 
  — Жить среди смертных? Этой юдоли разве достойно наше творение? В мире, в котором по собственной воле люди решаются на преступления?
   И молвил, к Купале уже обращаясь:  
— Смотри же внимательно , без промедления я покажу тебе откровенно, то, что ты трепетно так защищаешь. 

     Вспыхнуло небо от края до края,  и годы помчались,  сменяя друг друга, время летело, страницы листая, эпох и столетий, но только без звука.  Падали росчерком с неба ракеты, в земле оставляя открытые раны, в газовых камерах  мертвые дети, трассером огненным  аэропланы.  Воды лагуны, залитые кровью,  сети и драги,  туши дельфинов, мусор, заполнивший океаны, реки, отравленные  бензином, смог городов, вместо леса – пустыня, толпы людские в бездумном потоке,  трубы  заводов,  дороги, турбины, так, что нет места живой природе.
   — Это, Купала бы ты сохранила?
Вместо ответа – немая сцена, усилием воли  — назад, из тлена.
   — Я бы всё это… изменила.
   — Ты хочешь вернуться?  Но боль и потери, мир человеческий немилосерден,  и в этой  бессмысленной круговерти ты потеряешь свое   бессмертье.
    Но только Луна ему возразила:
  —  Друг мой небесный, свет мой Ярило, я бы  Купалу назад отпустила. Нами она обретенная вновь, в мире людей  воплощает  любовь, но разве любовь в этом мире не вечна?
   Тот лишь усмехнулся.
  — Наверно…. Конечно. То, что случилось, уже не вернуть, пройди до конца же земной этот путь. Выбор, Купала, всегда за тобой. Я не держу. Возвращайся домой.

     Луна отступила и в ночь погрузилась, и яркое Солнце миру открылось.  
Затмение кончилось,  и над землей  тучи рассеялись новой Зарёй. 

     Грубый помост из дубового тёса. Надменный  палач с огромной секирой. Плотною массой многоголосой место для казни толпа обступила. Словен взошел по ступеням без страха, прочь отгоняя черные мысли,  голову он опустил на плаху.  Над площадью той  тишина повисла.
    Вскинул палач свою вверх секиру,  только топор вдруг неведомой силой  вырван был резко из сцепленных рук,  над изумленным народом круг он описал и исчез вдали, а люди услышали:
   — Подожди!  Ты не запятнан невинною кровью! Словен, мой муж, ты ни в чем не виновен!
   Толпа расступилась, роптать перестала,  увидев, в своем окруженье Купалу.
  — Господи! Как же такое возможно?!  — Словен с помоста к Купале несется, обнял так крепко, что в ней растворился, на руки взял и от счастья кружится.

   Быстро  молва разлетелась повсюду —  спорами, слухами, кривотолками.  Узнали про чудо и подлые скуды, да от бессилия взвыли, что волки. А Смердь на болоте словно взбесилась, к Мороку вниз в Подземелье спустилась, тайными  хОдами в гротах Барадлы*, что охраняют слизни и  гады. 
   Выбрался Морок из-под завалов, что в яростном гневе обрушил Ярило.  Ведьмы кривые,  слепые Наги,  из дыр и  щелей отовсюду всходили,словно гнилые черные злаки. Огонь пентаграммы, тайные знаки.  Смердь разбудила все темные силы, разворошила склепы, могилы. Нежити,  оборотни,  вурдалаки —  всё человечеству на погибель. Всюду полез этот  мерзкий  сор.  Смердь на людей насылает мор, да комаров разгоняет тучи. Тьма наступает, становится гуще. 
    То было самое гиблое время,  когда всё земное во мрак  погрузилось. Нечисть  ночами повсюду кишела,   и в полночь та нечисть такое творила!  Вопли и стоны  в пещерах подземных, где обитал ненасытный Морок. Слышен был ночью ужасный грохот,  Наги мололи там души смертных.

   У словенов руки совсем опустились, война с этим злом отнимала все силы,  но волю  сломили  не горе, не  страх,  хуже всего был невидимый враг, тот, что посеял вражду между ними, сделав друг друга будто чужими. Каждый, как может, спасается сам,  но это лишь на руку  подлым врагам.   Земли, что силой у них не отняли, словены сами теперь отдавали.   И только Купала, дочерь Богов,  видела то, что не видел никто.

    В день, который в году самый длинный, а ночь, хоть и темная, но коротка,  Солнце  такой обладает  силой, что нечисть лишь в полночь вылазит из схронов,  а там и рассвет уж, и крик петушиный гонит обратно  нечисть в могилы. В день тот Ярило правит по Кону* и Род* человеческий в день тот единый.
   День почитают не только у словенов, есть этот праздник у кельтов и  норманнов, есть у  народов, что дали Обет,   ценностью высшей считая  Свет.  В легендах иных, именах и названиях, но замысла суть от того не меняется,  для тех, кто живут не только для корысти, а делают всё по уму и по совести. 
   И памятен день тот  не ратною битвой,  ведь эта война между Светом и Тьмою  еще не окончена…  Слышим  молитвы,  немало погибнет еще светлых воинов.    Но то, что тогда совершила Купала,  я назову это днем очищения. Отныне любовь тоже воином  стала, и в этой любви люди ищут спасения! 

   Купала проснулась вместе с рассветом,  чистой,  прозрачной  росою умылась.  Было безоблачно  летнее  небо, а  на востоке зарёй  прояснилось. Солнце Ярило над миром всходило.  Его лучезарная,  гордая поступь, тьму разогнала,  мир пробудила, наполнив дыханием свежим воздух.   Телом растаяв в светлом потоке, освободившись от суетных мыслей, молитвой она обратилась к Богу, к тому, что над всеми народами Вышний. 
   — Я обращаюсь к тебе с любовью: ты смотришь на нас с высоты поднебесной и верно всё видишь, как на ладони, но теплится в сердце еще надежда, что  ты не оставишь нас,  не покинешь,   ярким лучом, возвратившись на землю, душу согреешь, тьму опрокинешь.… Молитве, к тебе обращенной,  внемлешь. 
   Мужчинам дай твердости духа и силы, женщинам –  нежности, сил и терпения. Люди беспечны, как дети наивны, прости им земные их прегрешения.  
   И  пусть силы Света сегодня пробудятся и  всё, что задумано мною, сбудется!

   Эхом вдали отозвались литавры, гул нарастал барабанною дробью, нежной свирелью, звуком варганы, музыкой ветра в звучании домры. Люди вокруг из домов выходили, слушая музыку изумленно,  а над землею  летели, кружили  аисты жизни новорожденной. 
   Радуга в небе!  Там  Берегини, следом  Волхвы, озорные Наяды, Кудесницы леса в ярких нарядах спускались из Нави в родные долины. 
    Словен стоял на пороге,  взволнован, Купала с улыбкой к нему обратилась:
    — Послушай, любимый, хочу, чтоб ты вспомнил, то, что однажды с нами случилось…. Тогда, у реки, той безумною ночью,  когда меня в омут Нежить тащила. Стал оберегом волшебный веночек,  что по течению я  отпустила.  Воды реки  моё тело омыли, пламя от скверны очистило  душу, сердце моё  любовь  исцелила и эта любовь подарила мне мужа.

    Солнце всходило неторопливо.  Сквозь хляби небес из-за горных отрогов, кони рассветные  с огненной гривой  мчали  над мглой  колесницу  Сварога.    
   — Смотри! —   а над ними  в безоблачной выси небо пылает Солнцеворотом,  тем изначальным, навеки и присно, символом огненным Рода людского.    Вздрогнула глыбой и покачнулась,  Небом разбужена  Твердь  земная, и прокатилась от края до края  волнами света иллюзия Майя*. И закружились над ней хороводом, в том первобытном медленном танце,  морем   разлившись по   небосводу,   Солнца лучистые   протуберанцы. 
   Заворожённые этим видением,  все изумленно в небо смотрели, и стало для них оно  откровением,  увидев которое, люди  поверили.
   — Навеки останусь с тобою, любимый,  ни смерть нас, ни время, ничто не разлучит! —  Купала внезапно за руку схватила  и увлекла за собою мужа.  И всех, кто встречался, она обнимала,  лентой живою вела за собою, так, что не видно конца и начала, словно те люди стали рекою.

   Расцвечена степь полевыми цветами, волнами стелются, зелены  травы.  Родной стороной, заливными лугами,   сенью встречали леса и дубравы.     
   Внезапно их взору картина открылась — за руки взявшись, в белых нарядах, Волхвы,  Берегини, лесные Наяды, взлетев над землей   хороводом кружились,  вокруг восходящих  потоков  света, и уносились искрами в небо,  и разлетались  стаями птиц, вспышками ярких далёких зарниц.  Дивной иллюзии подчинившись, в том хороводе и люди кружились.   
    Но музыка только исчезла вдруг, стало теснее, сужается круг,  бег замедляется солнцеворота,  звучит непрерывно  одна только нота, словно по нервам смычком кто-то водит. Руки разжали, их судоргой сводит.
   Но то, что внезапно случилось потом… 

   Землю встряхнул  оглушительный гром!  Мир опрокинулся кверху дном, и рухнуло небо на землю огнём!

   Падали люди, куда-то бежали, плакали, корчились и кричали, иные от страха начали выть, пытаясь с себя это пламя сбить. Но пламя горело, да не обжигало и также как вспыхнуло, так и пропало.  
   Стоят изумленно с раскрытыми ртами,  покрытые копотью, черной сажей.   Но было всего, что увидели, гаже,  то,  что визжало у них под ногами.   В траве извивались мерзкие твари, о трех головах с ледяными хвостами.  
    Отпрянули в стороны, стали  подальше, не понимая, что делать дальше.
   — И это все то, что внутри у вас было, — к ним обратившись, сказала Купала, — в зелье противном, которым поили и отравляли ядом ваш разум.  Что бы беды нам иной не навлечь,  надо бы мерзость в огне эту сжечь. 

     А змеи шипели и в кучу сползались,   и видели люди, как там  проявлялась фигура зловещая древней старухи, что распласталась, лёжа на брюхе.  
    Струилась  в долину промозглая сырость.  Тьма наступала,  Солнце садилось,  нечисть из схронов своих выползала.  И были видны уже бледные  тени, что в сумерках прячась повсюду мелькают, не приближаясь, но окружая,  по мере того как ночь наступает.  
   —  Огонь зажигайте! Давайте, скорее! – Словен швыряет в кубло головешку. Взвыла старуха остервенело, дикий раздался костей её скрежет. 
    Вспыхнуло пламя, в небо взмывая, всё завертелось в неистовой пляске. 
Смердь же  вопила и извивалась, так что деревья валились от тряски. Нежити взвыли, кинулись сворой. Визг!  Дивьи твари и вурдалаки атаковали, но люди сражались, не уступая  им в этой драке.  Освободившись от зелья дурного, били наотмашь,  били  с размаху, с той возродившейся  силой былою, когда они жили, не ведая страха.
   Вдруг с грохотом громким в огромной телеге, из-под покрова дремучего леса, с ревом впряженных в оглобли медведей,  выехал в круг бородатый Велес.  Следом, одетые в шкуры медвежьи, огромного роста, что  исполины, в руках мускулистых большие дубины, шумной толпою идут Берендеи*. 
   И тут началось откровенное  месиво, и так этих тварей они отметелили, что люди глазам своим не поверили — осталось от тех только мокрое место. 
   А пламя кружилось  искрящимся вихрем,  Смердь поорала  и вскоре затихла,  дымом вонючим рассеялась  в небе и превратилась в  холодный пепел.

    И был на земле той великий праздник.  
Люди вокруг, словно дети резвились,  купались в реке,  избавляясь  от  грязи, и на лугу хороводы водили. Сквозь пламя костра, очищаясь от Смерди, за руки взявшись, прыгали пары. Так повелось с той поры и поныне мы отмечаем праздник Купалы. 

   — Красивая Сказка! Можно поверить. Но что же в итоге стало со скудами?
   — Скуды исчезли, куда-то пропали.  То что осталось от них – скудоумие.
    Я усмехнулся.
   — Похоже на вымысел, не слышал я раньше подобной истории. Однако, признаюсь, мне интересно.  Кто же, скажи, тогда эти словены?

  —  Наши Земли,  то — горы Черные.  Вдоль течения Истра к Иллирию,  от Ядранского моря к Белому наши предки пешком ходили. Что зарыто, а что упрятано за семью печатями тайными, но живет оно в нашей памяти,  потому как не убиваемо. Наше племя ветрами вскормлено, по великой земле рассеяно. По дороге, ведущей к Северу, расселились по миру словены. Были разными наши прозвища, кто-то Вендами,  кто-то Росами… От Моравии и до Боснии мы скитались в мечтах  под звездами.
Между Сербами и Хорватами — то лихие шторма, то отмели. Было так, что стеною на брата шли, но о том, что родные — помнили. Да хранили Легенды славные, что воспеты былинной силою. Чтили Слово и все предания в своем сердце в веках  носили мы. То чурались, а то братались Киев Град да Великий Новгород. Только  всадники Золотой Орды уравняли мечами головы. Я тебе рассказал о том, что уже никому не ведомо. Столько реки воды унесли с тех пор, что вода эта стала Ведами. Не история, не сказание, не Библейское то писание. Между правдою или вымыслом не найти нам тому названия…

    Встал старик, разогнулся устало.

  — А Купала и Словен? Что с ними стало?
  — О! Они очень яркую жизнь прожили. Сыновей трех  и дочку однажды   родили. У истории той есть ещё продолжение.  Но, состарился Словен —  пришло его время, и когда его сердце остановилось, в сердце этом Купала душой растворилась.

    Я напротив сидел, удрученно, и была   в тех словах обреченность. В этой Сказке, казалось, счастливый конец, но не радостно как-то, видно, глупец, я в ней что-то не правильно понял. Попрощался и вышел во двор я. И потом только, может мгновенье спустя, обернулся,  хотел его имя  узнать.  Он стоял, повернувшись спиною.
    — Да, — сказал он негромко, — зовут меня Словен.

     ГЛОССАРИЙ

     * Скуды – древнее племя, предположительно сарматского происхождения, которое отличалось крайней жестокостью. Впоследствии полностью исчезло.
     *Околотница – в Подземелье стоят огромные каменные жернова — околоты, куда попадают человеческие души и там околачиваются (перемалываются) в муку, из которой Морок выпекает хлеб, что бы накормить  духов Подземелья. Околотники – это те, кто поставляют Мороку человеческие души, в нашем представлении – убийцы.  Люди говорят: «хватит околачиваться, иди работай», подразумевая, что безделье, лень разрушает душу. 
    *Дивьи люди — полулюди с одним глазом, одной ногой и одной рукой. Чтобы двигаться, должны были сложиться пополам. Плодятся искусственно, выковывая себе подобных из железа. Дым их кузниц несет с собой мор, оспу и лихорадки.
   * Кир – устаревшее слово, ставшее жаргонным, от которого образовано  слово кирять (выпивать).
   *Полудница — её представляли девушкой в длинной белой рубахе, которая развлекается  тем, что морочит путникам голову, насылая на них разные видения и галлюцинации. Так же существуют придания, если встретить полудницу в полдень, то она начнет загадывать загадки.  Если не ответишь, защекочет до смерти. Её побаивались, считая, что это она причиняет солнечный удар.
   * Сварга – значение этого символа столь переврано и перекручено, что произошла подмена понятий. Сварга — это свастика, но не солярный знак, а вихрь, символизирующий собой неуправляемую стихию, которая подобно торнадо разрушает всё на своем пути. Свастикопоклонники, не умеющие и не понимающие сколь сложно оседлать бурю, пробуждают Силу с которой сами потом не могут справиться. Ценой тому – миллионы человеческих жизней, уже принесенные ей в жертву.  Сварга – это символ войны, не видеть этого могут только слепые. 
   В контексте  повествования Сварга представляется чем-то вроде коловорота, который отворяет врата Семаргла.
    *Семаргл – вестник между небесным и земным мирами.   
    * Наги – змееподобные мифические существа с телом человека и головой змеи.
    * Майя — иллюзия мира. Метафорически Майю называют отражением Творца в космическом зеркале энергии (в Прави), который, увидев свое отражение, испытал огромную Любовь, и его Любовь оживила это отражение, сделав независимой и отдельной реальностью.
    * Купала — совпали два праздника — христианский (Иоанна Крестителя) и ведический (Купалы). Раньше так и говорили Ивана и Купалы, потом «и» потерялось, а Купала вдруг  Иваном стала. Прискорбно… В славянском пантеоне Богов нет фамилий, только имена. 

*Все вопросы к автору: oldryns@mail.ru  

           То я поведал — Горовой Сергей))

  * Авторские права защищены.  Перепечатка только со ссылкой и согласия автора.